ГОЛОСА

После войны окончил металлургический техникум и всю жизнь проработал на заводе в Каменске — контрольным мастером, потом мастером прессового цеха. Папа был замечательный человек — сердечный, гостеприимный, отзывчивый, очень жизнерадостный. У него была большая переписка с фронтовыми друзьями: открытки, телеграммы к каждому празднику, особенно часто в Таганрог. Приезжал к нему на завод представитель комитета ветеранов Топорков Фёдор Александрович, папу приглашали на встречи в Москву и Севастополь. Даже пионеры из литовской школы просили прислать документы для музея.

 Папа немного играл на баяне, обожал фронтовые песни, наизусть знал «Василия Тёркина». Переписывался с родным училищем, ездил на встречи. Своего племянника Костю Третьякова из деревни Позарихи отправил учиться на лётчика — Костя потом служил на Дальнем Востоке. Помню, пришёл к нам за документами в фуфайке, а вернулся в лётной форме — красавец. К сожалению, связь с ним потерялась.

Мои родители много работали, занимались садом, много читали, собрали большую библиотеку, любили музыку, часто путешествовали. Ездили к маминому брату — Юрию Ивановичу Аникину, подполковнику КГБ, он всю жизнь служил на Дальнем Востоке, потом поселился в Пушкино под Москвой. Он тоже участник войны. Второй брат, Геннадий Иванович, тоже воевал.

Теперь о маме. Роза Ивановна Третьякова (в девичестве Аникина), 1927 года рождения. Родилась в Сызрани. В 1929-м моего дедушку перевели в Магнитогорск на строительство горно-металлургического комбината, в 1939-м он умер. Когда началась война, маме было 14 лет. Семья жила бедно. Оба старших брата ушли добровольцами на фронт, мама с сестрой-близнецом остались с матерью.

Текст письма моей мамы, Розы Ивановны Третьяковой, которое она написала для книги «Тыл — фронту». 

Когда началась война, мне было 14 лет, и я должна была осенью идти в седьмой класс. 22 июня 41-го года я запомнила тем, что, хотя и объявили войну, мы, дети в далёком от границ городе Магнитогорске, сразу не осознали горя и масштабов этой войны. Был тёплый день, мы собирались в парк, мама дошивала нам с сестрой новые платья.

Но уже в последующие дни в городе начались трудные голодные дни. Быстро пропали все продукты в магазинах, а у нас не было никаких запасов. Всё, что можно было продать или обменять на продукты, было продано. Оба брата ушли добровольцами на фронт, остались мы с сестрой и мамой. Отец умер ещё до войны от болезни.

Начались трудовые будни. Всё лето и осень сорок первого года мы, семиклассники, трудились в совхозе: пололи пшеницу, работали на зернотоках. Сколько зерна перелопатили, пересушили — работали с утра и до темноты. Жили там в неприспособленных помещениях, болели от непосильных, непривычных для городских детей трудов, не получая за это ничего. Но были рады тому, что нас кормили.

В сорок втором году я поступила в техникум, и начиная с ранней весны и до окончания уборочных работ в каждом военном году мы, студенты, работали в совхозах на разных работах. Один раз поздней осенью, когда уже выпал снег, нас отправили копать картошку. Поле было засыпано снегом, макушки стеблей чуть выглядывали из снега. Пока отгребёшь снег, найдёшь куст, а копать невозможно — картошка вмёрзла в землю. Как-то выковыривали всё же её из земли, и сами уже были замёрзшие, как эта картошка.

А как жили? Ели кожуру картофельную, подбирали на полях колоски, мёрзлую картошку. Всегда хотелось есть. Помню, как ходили в магазин и просили дать хлеб вперёд на завтра-послезавтра. Мечтали о том, что вот кончится война — сварим целую большую кастрюлю картошки. Это был предел наших семейных и гастрономических мечтаний. Нормы продуктов по карточкам были такими мизерными, что их не хватало и на полмесяца. Помню, что крупы давали по 40 граммов в день.

Жили мы в бараке. Зимой было так холодно, что приходилось спать в одежде и валенках. Ходили с санками подбирать на железнодорожных путях уголь, который доставляли на металлургический комбинат. Собирать уголь не разрешали, но всё же ухитрялись, и мы собирали кроме угля ещё деревяшки всякие. Не было мыла, да и ничего не было для нормальной жизни. Но мы всё же выжили. Помогали фронту, как могли, и ждали победу. Вся жизнь, казалось, была подчинена победе.

После занятий в техникуме ходили работать на швейную фабрику. Там шили обмундирование и бельё для фронтовиков, а мы пришивали погоны, пуговицы, делали все вспомогательные работы. Знали, что солдаты радуются весточкам и подаркам с тыла. Мы шили кисеты, вязали носки, собирали тёплые вещи и отправляли посылки, писали солдатам письма — и лирические, и с наказами: бить врага и вернуться с победой.

А мы как ждали победу! Как ждали конца войны и делали всё, чтобы этот конец приблизить. Вот так и ковали победу в тылу. Было трудно, но всё же это яркий и памятный отрезок моей жизни. Мы пережили всё: голодные, раздетые, но мы ещё и работали, не получая за труд вознаграждения. Но была война, и это был наш фронт. Мы были участниками войны с первого до последнего дня. Медаль за бой, медаль за труд — из одного металла льют.

И недаром в городе Магнитогорске, где я жила, училась и трудилась в годы войны, воздвигнут на берегу реки Урал монумент «Тыл — фронту», в честь трудовых и боевых подвигов магнитогорцев в годы Великой Отечественной войны, который олицетворяет единство людей труда и войны с сорок первого по сорок пятый год. Хотелось бы, чтобы это единство людей было и в мирное время.

Вот такое мамино письмо. После войны она часто плакала на военных фильмах — вспоминала голод. Но война её не сломала, не озлобила. Она и папа у меня были, как голуби. Семья замечательная, дружная. Мама — красивая женщина, всегда следила за собой. Папа любил, чтобы мы выглядели хорошо. Мы с сестрой окончили алюминиевый техникум, потом я — Горный институт. Родители были жизнерадостные, гостеприимные, у них всегда было много друзей, и моих друзей привечали. Сад был большой, урожайный — всё раздавали, продавать и мысли не было.