ГОЛОСА

Мыла не было — умыться и постирать нечем. В школу стыдно стало ходить, я шестой класс последнюю четверть уже не училась. Отец вернулся из больницы 3 мая: «Ты, девка, в школу-то не ходишь?» Я ему всё рассказала, что было со мной пока его не было. Он заплакал.

Пошёл отец к начальнику отдела кадров, договорился, и меня приняли. Пришла на работу раньше всех. Как раз железо убирали — вагоны пришли, банки из него делали. Мы, ребятишки, по 14 лет, руки подставим, а два мужика положат пучок железа — 70 килограммов, а мы его несём в цех друг за дружкой. И так с этого дня всё грузила и грузила — очень тяжело было. Ничего хорошего там не было. Но мы не унывали и старались смеяться за работой, и песни петь, чтобы легче было. Помню, один раз мастер всем дал задание, я спрашиваю: «А мне чего?» А он говорит: «Ты садись вон куда-нибудь повыше и песни пой». Смех и грех.  

Мать у меня неродная была, не любила меня очень. Она мою карточку выкинула и говорит: «Выкупай сама». Тогда ведь хлебные карточки были. Иждивенцам 400 граммов давали на день, а мне не на что выкупать-то. Я не работала, мне 13 лет было, а папа в больнице лежал и не знал, что я голодаю. Я говорю: «На что я буду выкупать?» А она: «Мне дела нет, на что хочешь, на то и выкупай!» Очень я голодала. Потом соседка сжалилась надо мной, спрашивает: «Ты ела сегодня?» Я говорю: «Нет. Хлеб мне на что выкупать?» Она дала мне рубль. Я пошла, выкупила 400 граммов и сразу съела. Потом опять не на что. Думаю, под что занимать-то? Я же не работаю, чем рассчитываться? Стыдно было. А соседка опять дала рубль. Я выкупила хлеб и говорю: «Нет, так дело не пойдёт». Разрезала этот хлеб пополам, взяла с собой кружку — и на базар. 200 граммов продала за 10 рублей. А чекушку молока тоже по 10 рублей продавали, приносили молоканки-женщины. Я давай торговаться, кто мне продаст эту чекушку за 9 рублей. Находились люди, продавали. Я эти 200 граммов с молоком кушаю прямо на базаре — и всё. Вот так и жила, пока на работу не устроилась, и отец не пришёл. Он пришёл — жить чуть легче стало

Потом я получила рабочую карточку — 800 граммов хлеба. Папа после болезни устроился сторожем — только туда и взяли, а раньше был кочегаром и сталеваром. Нам, детям, совсем мало платили — на хлеб хватало, и ладно. Но мы не унывали всё равно. Наш цех повсюду посылали: картошку копали в совхозе. И начальники с нами ездили и тоже копали. Помню, костёр разведём, испечётся картошка, и все садимся кругом печёнки есть. Питались ими, пока копали. И начальник вместе с нами. Простые люди были: друг дружке старались помогать, никто не обижал никого.

Помню случай, который случился в 1943 году. Мне было 15 лет. Меня на лесозаготовку послали — лес пилили, рубили, очень тяжёлая работа. И вот я проспала и опоздала в цех на 15 минут. Пришла, хотела найти мастера и всё объяснить, но пока искала — ещё время прошло. Когда нашла, он как закричит: «Врёшь ты! Только что пришла!» А я не знаю, чем доказать. И не думала, что на меня за это подадут в суд. Потом нас с напарницей послали в контору стол принести. Мы несём, смеёмся, рассказываем друг другу что-то, а один работник вышел и говорит: «Ты для себя стол-то несёшь, тебя судить будут». Мы с ней давай хохотать: «За что меня судить? Ничего я не украла!» А дальше все собрались, поставили стол, красной тканью затянули, длинную скамейку посредине поставили — и вызывают меня первую. У меня аж сердце ёкнуло. Посадили меня на эту скамейку. Две смены собрались. Я оглянулась — никого около меня нет, все далеко стоят. Я разревелась. Меня спрашивают: «Как фамилия?» — а я слова вымолвить не могу, трясёт всю. С испугу побежала, а судья кричит: «Вернитесь сейчас же!» Ну что, вернулась, сижу, не могу за себя заступиться и объяснить, почему опоздала. Суд кончился. Я как рванула из цеха, сама не знаю куда, и спряталась. Меня не посадили, но наказали: три месяца платить 25% от зарплаты государству и вырезали 200 граммов хлеба из карточки. Но потом выяснилось, что хлеб не вырезали — только деньги платила, наверное, пожалели. Так и ходила три месяца подсудимой. В тот день я на обед не пошла — полторы нормы сделала, отработала за эти 15 минут опоздания. Судимость осталась. Мне из-за этой судимости медаль за окончание войны не дали — всем выдали, а судимым нет.

А если человек вообще целую смену прогуляет — могли и посадить. Случай был в самом начале войны. Брат у меня вместо вечерней смены пошёл на вечёрку. Дружил он с табельщицей у нас в цехе, а на вечёрке познакомился с другой. Табельщица узнала и донесла — его посадили. Но потом заключение сразу заменили фронтом. И отец уволился и вместе с сыном поехал на фронт. Так где-то они и сгинули.

Воспоминания у меня в основном такие: всё время работали и работали, а еды очень не хватало. Для людей работали, про себя забывали. Помочь хотелось — мы и помогали как могли.

Когда в колхозе помогали, помню, хороший председатель был. В воскресенье отпускал домой. 20 километров мы пешком бегали домой. Выйдем — все молоденькие. Сидим у палисадника, смеёмся, анекдоты, загадки какие-то загадываем друг дружке. Все так жили. Дружно.

Помню, у нас в коридоре только у одной девушки был гребень— ни расчесаться, ни купить негде. Только на базаре по дорогой цене. Всё из магазинов пропало, ни одеть, ни обуть. Ходили на работу босиком, а в цех без обуви не пускали. Прятались от мастера, хотя опасно — стружка кругом. Где взять обувь? Не пойдёшь — накажут. Потом колодки деревянные стали делать, брезентом обтягивать, так и ходили. 

Время такое было: все друг другу помогали и всё с песнями, чтобы легче было. Ничего, все выжили, всё перенесли, всё забылось. Время было такое.  

Помню, какая радость была, когда победу объявили! Цеха все остановили, какие можно было останавливать. Всех по домам отпустили — везде песни, вокруг завода гармошки, поют. И каждый год День Победы здорово отмечали, все радовались, что такая победа! У нас четыре барака было. Сначала по квартирам компании соберутся, потом все на улицу выходят — и уже все вместе песни поют, пляшут, гуляют. Жили как одна семья. Двери никто не закрывал, ключ под ковриком лежал. Ребятишки как беспризорные росли: один побежит — хлоп дверью, и убежали. Собака была, только она и охраняла. Воровать-то нечего было. Люди честнее были и добрее.