ГОЛОСА

Мы остались вчетвером: мама, я, Тая и бабушка. В доме сразу воцарилась тягостная, гробовая тишина. До войны у нас всегда было шумно и весело: папа на гармошке играл, мама с ним пела старинные песни, бабушка подпевала. А тут — тревожное ожидание. Где-то в середине августа пришёл почтальон. Мама была на работе. Бабушка взяла конверт, прочитала и рухнула — заплакала. Пришли соседи, стали нас обнимать, а мы не понимали: зачем? Мы растерянно наблюдали эту непонятную суету. Так пришла похоронка.

До войны мама работала на фабрике «Басон», делала бархатную ленту для украшений. А ещё она была отличной портнихой — рано научилась шить, потому что её отец, мой дедушка, попал под газовую атаку немцев в 1916 году, от нервно-паралитических газов был контужен, лежал в госпитале в Москве и вскоре умер, маму не узнавал. Так что маме с детства пришлось зарабатывать шитьём. Дома она обшивала соседей. А бабушка вела хозяйство: готовка, печка, корова, куры, поросята. Всё держалось на ней.

В начале октября 1941 года наш город Клин уже вовсю бомбили. Мама пришла и сказала: надо эвакуироваться в ближайшие деревни. И мы поехали в деревню Еросимово, километров за двадцать от Клина, к папиной сестре тёте Клавдии. У неё было трое ребятишек (а в феврале как раз четвёртая родилась). За нами прислали лошадку с санями. Погрузили пожитки, взяли кур. Среди них была моя любимая курочка Ряба — пёстренькая, я её очень любила.

Перед отъездом мы выкопали в огороде землянку примерно два на полтора метра — «бомбоубежище». Сложили туда вещи, припасы, и папину гармонь спрятали. Дом закрыли на замок и уехали.

В Еросимово приняли нас хорошо. Ребятишки сразу забегали, заносились — война войной, а дети есть дети. Но однажды в деревню вошли немецкие танки. Стоял страшный гул, какого мы никогда не слышали. Немцы сидели на броне весёлые, разухабистые, играли на губных гармошках. Заняли всю деревню и пошли по дворам — где-то жителей выгоняли на улицу. Нас не выгнали, но собрали всех в одной комнатушке. А нас только детей шестеро, взрослых пятеро — одиннадцать душ в доме, где всего-то метров пятьдесят. Немцы заняли переднюю комнату, а мы жались в одной. В деревне крики стояли страшные, людей выгоняли из домов, резали скотину на глазах у хозяев, но у нас, слава богу, обошлось. У немцев были пиршества.

Потом через какое-то время по деревне поползли слухи, что стали появляться партизаны, и немцы их очень боялись. В конце ноября приказали всем эвакуированным из разных городов покинуть деревню.

Нам сказали ехать обратно в Клин, и мы на санках, по снегу, без лошади шли двадцать километров. По дороге увидели упавший сгоревший русский самолет с мёртвым лётчиком — мы все плакали.

Короткая историческая справка: Клин в годы оккупации

Город Клин был захвачен немецко-фашистскими войсками 24 ноября 1941 года. Оккупация продлилась 22 дня и стала одной из самых трагических страниц в истории города.

Ещё до входа врага Клин пережил страшные бомбёжки: 29 октября 1941 года на город сбросили 140 бомб — 74 человека погибли, 200 были ранены. 18 ноября налёт повторился: 169 бомб разрушили Троицкий собор, сгорело 11 школ, погибло 400 мирных жителей. Около 2200 семей остались без крыши над головой — четверть жилого фонда была уничтожена.

За время оккупации немцы вели перепись населения, 58 молодых женщин и девушек угнали в рабство в Германию (вернулась лишь треть). Дом-музей П. И. Чайковского осквернили, превратив в казарму и мотоциклетную мастерскую. Оккупанты проявляли крайнюю жестокость: комиссара Б. Я. Левина после пыток и издевательств убили — тело с выколотыми глазами и отрезанными ушами нашли в лесу. За день до освобождения фашисты расстреляли 13-летнего школьника Мишу Балакирева за сбор оружия для партизан.

Общий материальный ущерб городу оценивался в 111 миллионов рублей.

Освобождение Клина началось 6 декабря 1941 года с контрнаступления Красной Армии. 15 декабря войска 30-й и 1-й Ударной армий полностью выбили оккупантов. Этот день стал для города вторым рождением. Клин оказался одним из первых освобождённых городов в Битве под Москвой, которая сорвала план молниеносной войны и стала первым крупным поражением Третьего рейха.

Пришли в Клин, а наш дом занят немцами-офицерами. В дом нас, конечно, не пустили, но разрешили остановиться в холодном сарае, где было сено — на улице минус двадцать пять. Голод. Холод. Мама натаскала воды, нашла котелок, разводила небольшой костер и заваривала сенную труху и сено, тем и питались. Тая, сестрёнка, начала опухать от голода и стала как шарик. Голод и холод — это было ещё не самое страшное, а самое страшное было другое: во-первых, маме всего двадцать девять лет, а немцы — молодёжь, и мама, чтобы её не трогали, то лицо себе расцарапает, то сажей вымажется, то пряталась. За людей нас немцы не считали. Когда выходили из дома во двор, говорили: «Сталин капут! А вас — Германия (показывая на нас с мамой). А бабушка — пуф, пуф (расстреляют)! Будете работать там!»

Запомнила ещё случай, когда мы только приехали в Клин. Один немец позвал нас с Таей в наш дом, в котором они жили. В коридоре на столик он положил галетку и сказал: «Берите!» А я не беру — мама говорила ничего у них не брать. А сестрёнка маленькая не понимает, ручку тянет. Он ей хлоп по руке, она отдёрнула. А потом опять ручку тянет — голод же. А он ей опять по руке, а немец смеется. Помню, что у немцев всегда из дома музыка слышна была, всегда развлекались и гуляли, а прямо на улице люди умирали от их же зверств и голода.

Запомнилось ещё, как немцы себя вели в сильные морозы. По нужде не выходили на улицу в отхожее место, а делали все свои дела прямо в доме, в коридоре перед входом. Вот она, немецкая культура поведения!

Рассказывали потом, как в одном доме, где женщина с грудным ребёнком жила, немцы ребёнка замучили — плач мешал, так они его расстреляли. А мать на следующий день, когда её заставили воду греть, ошпарила немца кипятком. Её зверски замучили, выбросили на улицу и долго не разрешали хоронить. Такие случаи были. Так мы и жили — тяжело, голодно и очень страшно.

Потом, ближе к 15 декабря, мы услышали гром, шум. Как оказалось, это было наступление наших. И тут началось: непонятно кто где, откуда стреляют — всё смешалось. Со всех сторон взрывы, бомбы, горящие дома, крики. Немцы в срочном порядке поскакали в свои машины и бежали из города. А через день-два в город вошли советские солдаты. Радость была огромная. Они были для нас как родные!

После освобождения горожане начали приводить город в порядок, как могли: разруха была полная. Наши солдаты пригласили по одному представителю от каждого дома и дали буханку хлеба, немного крупы, соли, а через день-два всем сказали прийти за керосином.

В феврале 1942 года мама стала работать в швейной артели — шила шинели для солдат, так всю войну шинели и шила. А ремонтировать старые шинели, которые остались после раненых или убитых солдат, она приносила домой. Мы все помогали маме, работали вечерами при лучине. Помню, как бабушка говорила, когда мы отремонтируем шинель: «Дай Бог, чтобы солдатик, который будет её носить, был жив, здоров, и храни его Господь». Над шинелями мы читали молитвы.

Летом 1942 года в городе начались взрывы — люди стали подрываться на минах и гранатах, копая огороды. Людей разрывало в клочья. Тогда власти запретили самовольно что-то раскапывать и выходить в поля. Всё лето работали минёры. Мы аккуратно выкопали маленький огород во дворе дома, стали высаживать свёклу и морковку.

Помню, как мама ходила по деревням, которые не были оккупированы немцами, и меняла вещи на продукты. Она взяла настоящее кожаное папино пальто, купленное ещё до войны, и обменяла на полведра картошки, немного ржи и чуть муки. Очень плакала и говорила: «Вот сколько папа работал, чтобы купить это пальто, а получили в обмен только это». Потом нужна была картошка для посадки, и мама взяла папину гармонь, серебряные ложки и ещё какие-то вещи и пошла менять. Дали за это меньше двух вёдер, и мы стали разрезать картошку для посадки, чтобы хватило. Картошку мы лелеяли, больше есть было нечего. Наша с сестрой обязанность была — носить воду. Метров двести до колонки — за день натаскивали вёдер сорок, вечером поливали. Потом ещё пололи. Мне было восемь лет, а Тае шесть — недетские обязанности.

Весной ходили за подножным кормом, хотя запрещено было куда-то ходить: собирали столбунцы, дудки, осоку — ели их. Потом выкапывали корни лопуха, стебли очищали — тоже вкусно. Так и подъедали, чтобы заглушить голод.

Пришла пора мне в школу — в сорок втором году. Встал вопрос: в чём идти? Ни обуви, ни платья. Летом мы не обувались, а в школу-то так не пойдёшь. Мама раздобыла у дальней родственницы ботиночки тридцать восьмого размера на мою худенькую ножку тридцать второго — ничего страшного, пришлись впору! Мама сшила платье нормальное, новенькое, не рваньё какое-то. Провожали в школу достойно. Портфеля не было, купили полевую сумку — настоящую солдатскую, как в кино показывают. Тетрадей не давали, ручек нет, чернил нет. Карандаш дали, одну тетрадь. Учебник — один на пятерых, распределяли по очереди, кто, когда учит. На газетных обрезках писали, на клочках — но писали же!

В школу никого не провожали, ходили сами. По дороге у нас было занятие: разбомбило склад, где хранили жмых — мы звали его «дуранда», от подсолнечника, наверное, привозной —  мы там рылись, находили кусочки побольше. В школу приходили все перемазанные, чумазые, и на уроках чавкали — сосали каждый свой кусок. Компанейские были: если кто не нашёл — делились поровну. Учительница наша первая, Варвара Спиридоновна Саркисянц, терпела-терпела, потом говорит: «Дети, я понимаю, что вам хочется поесть, но давайте не так громко чавкать». Мы какое-то время держались, потом забывали.

Варвара Спиридоновна была нам и мама, и папа, и няня, и утешительница. И умывала нас, и жалела. Только потом мы узнали, что её мужа расстреляли в тридцать седьмом. И отношение к ней у начальства было неоднозначное. А мы, как узнали, стали ещё собраннее учиться, чтобы ей за нас не доставалось.

Бомбили часто, мы больше сидели в подвале-бомбоубежище, но учёбу не прекращали. Постепенно жизнь налаживалась: выдали карточки. Рабочая — четыреста граммов хлеба, детская — триста, иждивенческая (бабушкина) — двести пятьдесят. Хлеб, правда, не хлебный был, а с добавками. Карточки на крупу, муку почти не отоваривались. Но хлеб, соль, спички, керосин — всё по карточкам. А тут ещё огород дал урожай — это уже красота! Так прошёл 1942 год.

В сорок третьем купили козу. Прибавилось заботы: надо было на зиму сена заготовить. Ходили с бабушкой по утрам, по росе, жать серпом траву по берегу реки, где разрешали. Я быстро научилась — сама жала и в мешок набивала. Потом бабушка совсем перестала ходить, и мы ходили вдвоём с Таей. Я набивала свой мешок и её. Тая шла впереди, я сзади смотрю: мешок больше неё самой, ножки тоненькие, босые — и шагает. Вот так дети и жили.

Во втором классе нас перевели в школу в чистом поле, а потом с третьей четверти — в лесную школу, на правом берегу реки Сестры. Зимой ходили прямо через речку. Там Варвара Спиридоновна получила комнатку при школе и продолжала нас опекать все четыре года. А по дороге в школу у нас было развлечение: мы расчищали лёд на речке, делали «канал» — узкую полоску воды, которую каждое утро освобождали ото льда, чтобы не замёрзла. Такой вот детский интерес.

Всяких боевых припасов вокруг валялось много. Мальчишки находили гранаты. Однажды, уже возвращаясь в школу, услышали взрыв. Подошли — лежат два пацана бледные, руки в крови, лица целы, но крови много. Народ собрался, а они бледные-бледные. А в пятом классе уже прямо на уроке один парнишка распотрошивал гранату — взрыв. 

Ещё помню, как в школе после второго класса вскопали участок, посадили картошку. Летом ухаживали, осенью накопали много. Нам сделали маленькую столовую, варили суп: вода, картошка, чуть соли. И каким-то чудом директриса выпросила в районо, чтобы к обеду давали по кусочку хлеба — грамм пятьдесят. Это было лакомство! Мы приносили из дома мисочки, хранили в классе. Никто чужого не брал. На большой перемене наливали по два половничка супа и давали этот кусочек. Полуголодное существование, и вот такое подкрепление — какое же это было счастье!