ГОЛОСА

Как всё начиналось.

Больших боёв вокруг их деревни не было в сорок первом. Наши войска отступали. Отец вспоминал, как они ушли и повисла гнетущая тишина. А потом пришли немцы. Устанавливали свои порядки, назначали старост и полицаев. Враг устанавливал другую власть. Но многие с этой властью не соглашались. Люди уходили в леса, рыли землянки, начинали партизанить. Народное возмущение вскипало: где-то расстреляли людей, где-то повесили — и люди шли в отряды мстить. Это была настоящая народная война.

Мой дед по отцовской линии, Лаврентий Лукьянович, был председателем колхоза «Красное Знамя» и стал партизанским связным. Днём женщины со всей деревни несли к моей бабушке Гале —  муку, крупу, кто чем мог поделиться. Она замешивала тесто, пекла хлеб. А ночью мой отец, десятилетний пацан, запрягал с дедом лошадь. Они грузили мешки и везли в лес, к партизанам. Там их уже ждали. Дед говорил с командирами, а отец держал лошадь под уздцы. Все понимали, если их поймают за связь с партизанами — повесят всю семью.

А первыми к деду после прихода немцев заявились полицаи — бывшие односельчане, вместе в колхозе работали. Теперь уже с белыми повязками на рукавах. Один говорит: «Ну что, председатель, драпанули твои краснопузые? Видал, сколько у них техники? Порядок будет!» Дед мой мудрый был, отвечает: «Вы, хлопцы, не больно то радуйтесь, а если наши вернутся — как отвечать будете?» Один из полицаев схватил винтовку и с размаху прикладом в пол — бах, мол, не бывать этому. А винтовка старая, неисправная — она и выстрелила в потолок. Грохот, дым, все присели. Только дед стоял спокойно и сказал им: «Чего, испугались?» Полицаи стали угрожать, мол, в расход пустим. Но ушли. Дед был сильный человек.

Дед мой дважды был на волоске от смерти, первый раз — когда немцы только пришли. Деда схватили как коммуниста и председателя колхоза, посадили в комендатуру и должны были расстрелять наутро. Бабушка пришла туда, стояла у крыльца. Один немецкий офицер, выпивший, заметил её, спросил через переводчика: «Что за женщина?» Ему объяснили: «Жена председателя, который в камере. Завтра — в расход». Офицер усмехнулся и сказал: «Если соберёт двести подписей, что муж не разрушал церквей и не снимал кресты с куполов, — отпущу». Они были в начале войны еще «добрые», после головокружительной прогулке по Европе. Это был призрачный, но единственный шанс. Деревня маленькая, двести подписей — цифра немыслимая, надо обойти ещё и соседние деревни. Бабушка бросилась по дворам. Кто-то подписывал, кто-то отказывался категорически — люди разные были. Но к утру она собрала ровно двести. Принесла в комендатуру. Тот же офицер с немецкой педантичностью пересчитал все подписи — и сдержал слово, отпустил деда. Так он избежал расстрела в первый раз.

Второй раз деда сдали. Он уже был связным партизанского отряда, и кто-то из местных донёс, что помогает партизанам. Его снова взяли под стражу, снова грозил расстрел. Но партизаны узнали, напали на участок, отбили и деда, и других ребят. Дед ушёл в отряд.

А третий случай был уже такой, что дед спас бабушку. Зимой с сорок второго на сорок третий год в деревню ворвалась какая-то банда. Кто они были — бабушка толком, и сама не знала. То ли бандеровцы с Украины, то ли дезертиры, сбившиеся в стаю, то ли пособники немцев, действовавшие под видом партизан, чтобы дискредитировать партизанское движение. Грабят людей, отбирают всё подчистую. Ворвались в их хату, стали требовать полушубки, валенки, мёд для раненых. Бабушка говорит: «Откуда? Нет ничего». Они взломали сундуки, начали вытаскивать одежду. Бабушка, хоть и маленькая, хрупкая, сопротивлялась, не отдавала — разозлила их. Ей связали руки за спиной, накинули на шею петлю, перебросили через матицу — центральную потолочную балку — и поставили на табуретку. Хотели повесить на глазах у детей. Дети подняли крик. Один из бандитов вытащил из сапога плётку, загнал их в угол и стегал их ею… Но кто-то из деревенских успел убежать в лес, к партизанам. В самый разгар этого ужаса в деревню ворвались партизаны, завязался бой. Бандиты начали отстреливаться через окна, партизаны отвечали. А бабушка всё это время стояла на табуретке со связанными руками и петлёй на шее. Когда бой закончился, в дом зашёл дед — он уже был в отряде — и вытащил жену из петли. Вот так получилось, что сначала бабушка спасла его, а потом он её. 

Мама и корова.

Моя мама, весной сорок первого закончила первый класс. Впереди было счастливое лето, первые в ее жизни каникулы, но пришла война… В сентябре, как и положено, дети пошли в школу, но учились не долго, в октябре пришли немцы и всё, учёба закончилась. Потом мама часто повторяла с горькой усмешкой про своё образование: «Один класс и два коридора». Так и вышло. О войне она рассказывать не любила, я просил ее рассказать про то время, но она отмахивалась, говорила: «Ай, не помню я, малая была». Но одну историю всё-таки поведала, я её запомнил на всю жизнь. Осенью в деревне была облава, фашисты и полицаи забирали скотину, угоняли девчонок в Германию. Крики, стрельба, визг. У бабушки Агафьи, маминой матери, была корова Зорька, кормилица, ведь четверых малолетних детей нужно было чем-то кормить. Поэтому бабушка крикнула матери: «Маруся, гони Зорьку в болото, там, среди топей есть островок, схоронитесь там.» Дорогу туда знали только местные.

Матери моей восемь лет. Она бежит с коровой через лес. Сзади уже стреляют, листья от пуль над головой летят. А Зорька ленивая, упирается, не понимает, чего от неё хотят. Она её и спереди тянет за рога, и сзади хворостиной подгоняет. Кое-как добежали до островка. Мать падает перед коровой на колени и умоляет: «Зорька, ложись! Сейчас и тебя убьют, и меня!» И корова, представьте, посмотрела на неё, покачалась и — на одно колено, на второе — легла. Послушалась восьмилетнего ребёнка. Они лежали рядом, прижавшись друг к другу, а вокруг по кустам и деревьям свист пуль. Корова как будто всё понимала. Так маленькая девочка спасла кормилицу.

Когда мать это рассказывала, мне было очень жалко маму, я плакал. Больше она ничего о войне не говорила. Не оттого, что забыла, оттого, что помнить такое — больно.