ГОЛОСА

А в больнице со мной вот что было. Мне давали хлеб, но я его не весь съедала. Медсестра одна, она маму знала, говорит: «Давай я буду сухари сушить, ты, когда приедешь, заберёшь». Мама редко приезжала — может, раз, может, два, но сухари увозила. Так и выживали. И ещё помню: выписали меня с гипсом на ребро, на три сустава наложен сверху донизу. Маме сказали: «Ничего, сами снимете». Я целый день сидела, мочила его и чем-то пилила, пилила, пилила — за целый день не выпилила, гипс-то крепкий. Но к вечеру мама помогла, сняли. Вот такое детство.

Старшего брата звали Семён. Я запомнила его в коричневом костюме в полоску. Он был нам как отец — мы звали Лёлькой. Работал на железной дороге, а потом ушёл на войну. Помню, как мы его провожали на лошади до станции. Он учился на артиллериста в Екатеринбурге. Сначала пришло письмо, что он под Ленинградом, потом — «я после ранения, нас везут под Сталинград». Последнее письмо было из эшелона, писала какая-то девушка от его имени — может, санитарка: «Весь загипсованный, подорвался на мине, одиннадцать ранений. Жив, но безнадёжен». А потом — похоронка.

Мы долго искали его следы. Племянница моя из архива в Екатеринбурге получила документ, но там нестыковки: написано, что ранен в феврале 1943-го, а похоронка пришла уже в декабре 1942-го. И место захоронения указано где-то в Белоруссии, хотя последнее письмо было отправлено из-под Сталинграда. Может, документы к немцам попали, неразбериха была страшная.

Помню дни, когда все женщины в деревне собирались, если приходило письмо с фронта, и шли к тому, кому оно пришло, и все плакали в голос.

Младший брат, Виктор Яковлевич, 1924 года рождения. В 16 лет его послали учиться в Екатеринбург на военного врача, курс ускоренный. В 18 уже призвали. Он попал в окружение, их армия отступала. Рассказывал только одно: «Чем нам было воевать? У нас даже палки в руке не было». Тысячи солдат гибли в минуту. Он попал в плен. Сколько раз бежал — ловили, били, руку сильно отбили. Когда он был в плену, немецкие солдаты приказали: «Выдайте командиров». А он не выдал, помог какому-то генералу, и тот генерал сказал ему: «Про меня не говори, спасёшь — не пожалеешь». 

После освобождения брат оказался на Донбассе, в шахтах. Без документов, без всего. Когда приехал домой — это был 1946-й или 1947-й, — я запомнила только стук ботинок в сенях: тук-тук-тук. Мы все повыскакивали. Мама очень боялась: вдруг его заберут, ведь он после плена — ни документов, ничего. Пришлось ему вернуться на Донбасс, но потом тот самый генерал его нашёл, помог восстановить и звание, и документы. Вернулся домой уже насовсем.

О войне никогда не рассказывал. Только когда слышал песню «Мы за ценой не постоим», горько усмехался: «Да, за ценой не стояли… губили». Он умер в 2011 году, в 87 лет. Перед смертью всё повторял: «В Бога не верю». Но мы его отпели. Я ему говорила: «Ты прошёл такой ад и остался жив — как же не верить?»

Маму звали Мария Варламовна, 1898 года рождения. Всю войну она работала бригадиром овощной бригады в колхозе. От зари до зари. Мы её почти не видели — ни обнимет, ни поцелует, некогда было.

Мыла не было. Мама сама его варила — из чего, не знаю. Мне однажды дала чашечку: «Поставь сушить, когда печка остынет». А я в горячую печку поставила — оно и растопилось. Мылись золой. Одежду, что была, всю променяли на еду. Помню, у мамы одни ботинки американские большие остались — и всё. Брат, что на тракторе помогал, приехал с поля — рубашку с него сняли, кипятком ошпарили: вши. Вся рубашка белая от них была. Как людей не заели — не знаю.

Дров не было. Дадут лошадь, укажут в лесу, сколько берёзок можно срубить, — вези сырые. Мёрзли. Но выжили.

В школу пошла в 1943-м, в семь лет. Школа — обычный пятистенный дом. В одной комнате первый и второй классы, в другой — третий и четвёртый. Писали на грифельных досках, чем — уже и не помню. Тетради появились только к концу войны. А пока домашние задания писали на обратной стороне квитанций — сестра старшая приносила, на них чистая сторона была. Сумка у меня была через плечо, красная, а в ней чернильница — я её всё время проливала, вся сумка в чернилах была.

Помню, в школе эвакуированная женщина готовила нам еду. Мы сами садили картошку на школьном поле. А в праздники нам пекли пирожки, кругленькие такие, — это было счастье. Младшей сестрёнке, она у нас слабенькая была, выдавали кашу в Покровке — три километра пешком каждый день за ней ходить. Мне не давали, только ей.  

Ещё помню, как к нам в деревню провели электричество. Всю зиму старшие копали ямы под столбы, а летом дали свет. Председатель в каждый дом забегал: «Горит?» — «Горит!» Потом радио появилось — круглое такое. Мы были богатые: у соседних деревень ничего ещё не было, а у нас уже всё было. Рядом с районным центром жили — нам всё пораньше доставалось.

Ещё помню: мыла полы. Дом деревянный, голиком от веника трёшь, добела отскребаешь. Потом появились железные мочалки из проволоки — ими тёрли. И стирать меня рано научили. Ходили на ручей за огородом, старшие с собой брали, в корыте стирали. Руки у меня до сих пор помнят.

Родители наши всегда учили: ничего чужого не брать. Нашли однажды в лесу чашку, полную земляники. Мама сказала: «Не трогать. Будем узнавать, чья». У кого-то городские гостили, набрали и потеряли. Мы вернули. Игрушку если найдёшь — отнеси обратно. Так нас учили честности.

А ещё мама говорила: «Друг друга не теряйте». И мы не теряли. Собирались, пели. Брат с зятем так хорошо пели — про Байкал, «Славное море», «Начинаются дни золотые…». Военных песен почти не пели. Почему — не знаю. Может, не хотели вспоминать.

У мамы в чемоданчике вместе с письмами с фронта хранилась иконка Богородицы. Я её нашла на чердаке, когда лазила туда. Чемоданчик уже размок, а иконка целая — красивая, маслом писанная. Сейчас она у племянницы, до сих пор хранится. Мы в Бога не были приучены верить — времена такие. Но что-то нас всё равно хранило.